delowar (ilya_komarov) wrote,
delowar
ilya_komarov

Categories:

Юрий Павлович Герман. Россия молодая.

книга прекрасна сама по себе, а цитата очень в тему:

".....Мужики собрались помирать не в шутку.
Женки выли в голос. Страшно было смотреть, как мужья - здоровые,
бородатые, краснощекие, жить бы таким и жить, - вдруг принесли в избу
долбленые тяжелые гробы для самих себя.
Женка  Лонгинова,  Ефимия,  запричитала,  кинула  об пол пустой горшок,
горшок  разбился  вдребезги.  Дети - сын Олешка да дочка Лизка - с интересом
заглянули в гроб, чего там внутри. Из гроба пахло свежей сосной.
     - Стели! - велел Лонгинов.
     - Чего стелить-то? - взвизгнула Ефимия.
     - Ой, Фимка! - с угрозой в голосе сказал Лонгинов.
     Бобыль  Копылов,  пыхтя,  тащил  второй гроб - обмерзший, пахучий, тоже
долбленный  из  целой сосны. Кузнец ему помогал. Ефимия, остервенев, взяла в
руки помело, закричала истошно:
     - Чтобы  духу  вашего  не  было, чтобы не видела я срамоты сей поганой!
Неси вон гробы, иначе кипятком ошпарю, нивесть чего сделаю!
     Лонгинов  сел  за  стол,  подперся  рукою,  Кузнец  сверкнул  на Ефимию
глазами,  она  не  испугалась,  замахнулась  помелом. Дети, Олешка с Лизкой,
раскрыв  рты,  смотрели  из угла на расходившуюся мамыньку, на присмиревшего
отца.   Мужики  посовещались.  Кузнец  предлагал  идти  помирать  в  избу  к
Копылову, он бобыль, там никто не помешает святому делу.
     - Не  топлено  у  него!  -  сказал  Лонгинов. - Заколеешь десять раз до
страшного суда. Не пойду!
     - Натопим!  -  пообещался  Кузнец.  -  А  не натопим - все едино. О чем
мыслишь, нечестивец.
     - Натопим,  натопим!  -  закричала  Ефимия.  -  Чья  изба-то,  его?  Он
захребетник,  шелопут,  Федосей проклятущий, от всякого дела отстал, лодырь,
сатана, одно знает - добрых людей смущать...
     И вновь двинулась с помелом на Кузнеца.
     Он  вышел  на  крыльцо,  от  греха  подальше, на скорую руку помолился,
чтобы  не  побить скверную женку. Но от молитвы на душе не полегчало. Злобно
думал:  "Это  я-то  захребетник? Столь натрудиться, сколь я, - ни един рыбак
не сдюжал. Захребетник! Дожил! Ну, ништо, помру, вот тогда припомнишь..."
     Пришлось  нести  гробы  в  нетопленую, промерзшую избу Копылова. Покуда
работали  -  ставили  домовины  на  лавки  и  столы,  -  взопрели,  Лонгинов
повеселел, сказал Кузнецу:
     - Фимка-то моя! А? Золото женка! Пугнула тебя метлою...
     Кузнец  сердито  хмыкнул  -  нынче не следовало болтать лишнее. Копылов
раздувал  огонь  в  печи.  Олешка  и Лизка, босые, прибежали сюда по снегу -
смотреть,  как  мужики  помирать  собрались,  стояли  у  порога,  посинев от
холода, толкали друг друга локтями.
     - Слышь,  ребятишки! - сказал Лонгинов. - Слетайте духом к мамке, пусть
какую-нибудь рогожку даст - постелить...
     Олешка и Лизка стояли неподвижно.
     - Ну ладно, не надо! - вздохнул Лонгинов.
     Дрова  в  печи  разгорелись,  Копылов куда-то убежал. Лонгинов и Кузнец
сидели  друг  против  друга, вздыхали. Ребятишки подобрались поближе к огню,
перешептывались. Кузнец вынул "Книгу веры" - стал читать вслух слова:
     - Он  же,  Максим  Грек,  о  зодии  и  планет глаголет: еже всяк веруяй
звездочетию   и  планетам  и  всякому  чернокнижию  -  проклят  есть.  Книги
Златоструй  Маросон  - сиречь черные - прокляты есть. Беззаконствующий завет
папежев   Петра   Гунгливого,   Фармоса   и  Константина  Ковалина  еретика,
иконоборца - проклят есть...
     Копылов все не шел.
     - Строгая книга твоя, - молвил Лонгинов, - ругательная!
     - Молчи! - велел Кузнец.
     - А  кого  в  ей поносят - не разобрать, - опять сказал Лонгинов. - Как
говорится - без вина не разберешь...
     - Ты слушай смиренно! - приказал Федосей.
     Лонгинова  сморило,  он  подремал  недолышко,  проснулся  оттого, что с
грохотом  отворилась  дверь:  Копылов,  разрумянившийся  от  бега по морозу,
принес  штоф  вина,  хлеба,  копченую  рыбину. Кузнец хотел было заругаться,
Копылов не дал:
     - Ты  не  шуми!  -  сказал  он  строго.  -  Мы, брат, не праведники, мы
грешники.  Нынче  в  гроба самовольно ложимся, чего тебе еще надобно? Сам не
пей,  а  нас  не  неволь.  И  в книгах твоих ничего об сем деле не сказано -
может, Илья с Енохом сами пьющие...
     Кузнец  плюнул,  отворотился  в  сторону,  не  стал глядеть. Лонгинов и
Копылов  выпили  по  кружечке,  завели  спор, как надобно брать нерпу, каким
орудием  сподручнее.  Дети,  угревшись у печки, заснули, Лонгинов не смог их
добудиться, закутал в армяк, понес домой.
     - И  в  гроб лег, а все винище трескает! - молвила всердцах Ефимия. - У
других мужики как мужики, а я одна, горемычная, маюсь с тобой, с аспидом...
     Лонгинов вздохнул: жалко стало Фимку.
     На   печи   завыла  вдовица  покойного  брата.  Дети  проснулись,  тоже
заревели.  Лонгинов слушал, слушал, потом взялся за голову, закричал бешеным
голосом:
     - Не буду помирать, нишкни! В море такого не услышишь, что в избе...
     Ефимия  сразу  перестала  ругаться,  поставила мужу миску щей, отрезала
хлеба. Глядя, как он ест, утирала быстрые слезинки:
     - Не станешь более помирать, Нилушка?
     Он молчал.
     Ефимия пообещалась:
     - Ну, сунется твой праведник, живым не уйдет...
     Кузнец  с  Копыловым  ждали  долго, Лонгинов все не шел. Копылов широко
зевнул,  кинул  в  гроб  полушубок,  лег. Кузнец лег в соседний, рвущим душу
голосом завел песню:

                Древен гроб сосновый,
                Ради меня строен...

     Копылов опять зевнул.
     - Ты  не  зевай, - со всевозможной кротостью молвил Кузнец. - Ты выводи
за мною...
     - Я, чай, в певчие не нанимался...
     - Поговори...
     - А чего и не поговорить напоследки-то. Там - намолчимся.
     - Пес! - выругался Кузнец.
     - Я пес, да не лаюсь, а ты праведник, да гавкаешь...
     Дрожащим от бешенства, тонким голосом Кузнец запел сам:

                Я хоть и грешен,
                Пойду к богу на суд...

     - Заждались   тебя  там,  -  сказал  Копылов  с  насмешкою.  -  Небось,
сокрушаются: и иде он, любезный наш Федосеюшка?
     - Ослобони от греха! - взмолился Кузнец. - Убью ведь...
     - Да я для разговору...
     И погодя спросил:
     - Так во сне и преставимся? Или как оно сделается?
     Федосей не ответил, только засопел сердито.
     Проснувшись,  Копылов  рассердился,  что  застыл в гробу, мороз лютовал
нешуточный.
     - Иди, дровишек расстарайся! - велел Кузнец.
     - А ты тем часом отходить станешь?
     - Мое дело...
     - Пожрать бы? - с сомнением в голосе молвил Копылов.
     Поискал топора и вышел во двор.
     Утром  лонгиновские  Олешка  с  Лизкой прибежали посмотреть, как соседи
помирают.  Кузнец,  лежа  в своем гробу, сердито молился, Копылова в избе не
было.   Лизка  осмелела,  подошла  к  Кузнецу  поближе,  спросила  тоненьким
голоском:
     - Дядечка, а где соседушка наш - Степан Николаич?
     Кузнец ответил нехотя:
     - Дровишек пошел поколоть, студено больно...
     - А  наш  тятя  сети  чинит,  - стараясь перевеситься через край гроба,
сказал Олешка. - Мамка евону одежу всю спрятала, чтобы помирать не ходил.
     К  вечеру  Кузнец  вылез  из гроба, стал от стужи приплясывать по избе.
Копылов  так и не пришел. Нисколько не отогревшись, Кузнец постучался в избу
Лонгинова,  Ефимия  его  не  впустила.  Надо  было  уходить,  искать  других
мужиков,   вновь  готовиться  к  смертному  часу.  Творя  молитву  от  злого
искушения,  вскинув  за  спину  тощую  котомку, Кузнец зашагал по скрипящему
снегу  вдоль  вечерней  улицы.  Возле Гостиного двора он встретил Копылова -
тот  бежал  по  утоптанной тропинке, озабоченный, с сухой рыбиной подмышкой.
Кузнец,  завидев беглого, не удержался, облаял его мирскими словами. Копылов
сказал в ответ:
     - Нонче,  брат,  не  помрешь  так-то  даром.  По  избам  солдаты пошли,
народишко  имают  -  цитадель  строить  против свейского воинского человека.
Всех  берут  - подчистую. Ежели готовый покойник - того не тронут, а которые
еще  дожидаются  страшного  суда  -  тех  берут. Давеча на торге говорили, я
слышал: Фаддейку Скиднева забрали - он шестеро ден в гробу лежал.
     Кузнец слушал хмуро, на Копылова не глядел.
     - Как будем делать? - спросил Копылов.
     - Я-то уйду от них! - молвил Кузнец. - А ты как - твое дело.
     - Не уйдешь! На рогатке возьмут.
     Кузнец насупился, пошел своей дорогой.
  
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments